Бродячие маски, бродячие сказки, бродячий сюжет,
Себя излагаю, пора, дорогая, из тени на этот свет,
Все мило и просто, прикрыта короста изящным бантом,
Сидит у окошка облезлая кошка с пушистым хвостом.
Обыденность боли, глоток алкоголя, штрихую лицо,
И снова — как прежде — дорога к надежде налита свинцом,
И хочется, кстати, найти выключатель, и дернуть стоп-кран,
Но это не метод, глоток Интернета, мигает экран.
И где-то в зените мой ангел-хранитель глотает горстями мел,
Потеря рассудка и язва желудка, и список недобрых дел,
Он галочки ставит и низко летает, и чертит в снегу круги,
А я не вникаю, себе потакая, всегда ухожу с другим.
Он ласково стелет, он мастер постели, он помнит мои грехи,
Встречает радушно, но я равнодушна, любовница от сохи.
Не в шубах соболиных — в кацавейках,
В нагроможденье разного тряпья,
От жизни отбиваясь лиходейки,
Склоняют шеи, спины белошвейки,
В цехах, где петь не станет канарейка,
Но притаился шанс найти себя.
Перебирая шёлк, изгибы ткани,
Обмётывает срезы оверлок,
Иглу ведёт с терпеньем и стараньем,
Цветною нитью обрамляя грани
Белья, одежды — обратив вниманье,
Что сдать заказ должны без проволок.
Время к полудню. Вскрытие б показало,
Сколько смертельных язвочек зреет в теле.
Время нас вместе сплавило и связало —
Мы же другого будто и не хотели.
Каждый твой вдох мучительно осязаем,
Хватит об этом, глупая ведь затея.
Время уходит, солнце целует в темя.
Я не сказала — ты о таком сказал бы?
Время к полудню, там за закрытой дверью
В мире живут любимые наши страхи —
Если не им, кому ты сегодня верен,
Всех остальных хотя бы по разу трахнув.
К вечеру время загнанным станет зверем,
Горячий запах кукурузы
и снеговик на Рождество…
А интересно, знал ли Рузвельт,
что в Ялте улица — его?
А интересно, знала я ли —
или предчувствовала всласть —
что жизнь по нотам разыграет,
потом шарманщику продаст.
Что засыпать в обвисшем кресле —
привычка взрослых, как и спирт.
Что кукурузный запах честный
не так уж в горле шелестит.
Что строчки, нежные когда-то.
из лап не выпустят живой…